Ноябрь 1831 года. Лес под Саровом. Снег по четверть аршина, сверху сыплет крупа.
Молодой помещик Николай Мотовилов стоит на ногах — хотя три месяца назад не мог ходить. Три года ревматизм с расслаблением тела, скрюченные ноги, колени в опухолях, язвы от пролежней. Врачи отказались. В сентябре того же года его привезли в Саров на носилках. Девятого сентября, по молитве преподобного Серафима, он исцелился от всех болезней — в лесу, при свидетелях. Люди Мотовилова побежали в монастырь рассказывать. А он сам сел в экипаж и уехал.
Два месяца спустя они снова в том же лесу. Серафим ставит Мотовилова на пень только что срубленного дерева, сам садится напротив на корточки. И говорит: — Господь открыл мне, что с двенадцати лет вас преследует один вопрос: в чём состоит цель христианской жизни? Вы спрашивали у многих духовных людей. Но никто не сказал вам определительно.
Старцу никто этого не рассказывал. Мотовилов поражён.
— Говорили вам: ходи в церковь, молись, твори добро. Но они не так говорили, как бы следовало. Вот я, убогий Серафим, растолкую. Молитва, пост, бдение — не в делании только их состоит цель нашей христианской жизни. Истинная цель — в стяжании Духа Святаго Божиего. А пост, и молитва, и милостыня — суть средства.
Мотовилов не понимает слова «стяжание». Серафим вырос в купеческой семье, в Курске — объясняет своим языком:
— Стяжание — это приобретение. Стяжание Духа Божия есть капитал, только благодатный и вечный. Торгуйте теми добродетелями, которые больший прибыток дают. Молитва даёт больше благодати — молитесь. Пост даёт — поститесь.
Смотрите не на количество дел, а на то, сколько благодати они приносят.
Дальше — про юродивых дев из евангельской притчи. Обычно объясняют: у них не хватило добрых дел. Серафим не согласен:
— Какой же недостаток в добрых делах, когда они девами называются? Девство — наивысочайшая добродетель, состояние равноангельское. Я думаю, что у них именно благодати Всесвятаго Духа Божия недоставало.
Они творили добродетели ради самого делания. А до того, получена ли благодать, — им дела не было. Можно всю жизнь поститься и молиться — и прийти не туда.
Подписывайтесь и поддерживайте, пожалуйста. Имена всех жертвователей передаю в женский Богоявленский Аланский монастырь.
— Батюшка, — говорит Мотовилов, — добрые дела видны. А разве Дух Святой может быть виден? Как мне знать — со мной Он или нет?
Серафим берёт его крепко за плечи:
— Мы оба теперь в Духе Божием с тобою. Что же ты не смотришь на меня?
— Не могу. Из глаз ваших молнии сыпятся. Лицо светлее солнца, и у меня глаза ломит от боли.
— Не устрашайтесь. Вы сами сейчас так же светлы. Иначе вам нельзя было бы и меня таким видеть.
Снег лежит на земле и на них обоих. Но Мотовилов чувствует тепло — как в бане, когда поддают на каменку. И запах, которому нет ничего подобного на земле.
— Что ты чувствуешь? — спрашивает Серафим.
— Тишину и мир в душе — никакими словами не могу выразить. Необыкновенную сладость. Радость. Тепло. Благоухание.
— Заметьте: снег на нас не тает. Теплота не в воздухе — в нас самих. Ею согреваемые, пустынники не боялись зимнего мраза. Это и есть то, о чём молятся: теплотою Духа Святаго согрей мя.
И тихо добавляет:
— И не для вас одних дано вам разуметь это. Через вас — для целого мира.
Мотовилов записал каждое слово. Рукопись семьдесят лет пролежала в старом коробе у его вдовы. Писатель Сергей Нилус получил бумаги — почерк оказался нечитаемым. Несколько дней ничего не мог разобрать. Взмолился: «Батюшка Серафим, неужели для того ты дал мне эти рукописи, чтобы неразобранными возвратить их забвению?»
Наутро почерк стал понятен. Беседа вышла в 1903 году — к торжествам прославления преподобного.
Так она дошла до нас.
